«Я лучше всех»? Ну уж нет.

Самые важные уроки поведения «от противного» мне дали мои родители. Именно благодаря им я теперь всегда стараюсь брать на себя минимум ответственности, но если уж она взята, то нести ее до конца.
Но здесь я хочу написать про урок менее глобальный и всеобъемлющий.

Мой отец обладал некоторыми познаниями и талантами в области литературоведении – читал лекции, писал. Он считал, что все его домашние обязаны его поддерживать, выполнять все его требования, и подкреплял свое мнение язвительными замечаниями об их глупости, мещанстве и в целом второсортности. Мама была с ним полностью согласна: она считала, что одаренный человек – не такой, как все, и ему все дозволено.

Надо мной отец тоже любил посмеяться иногда, под настроение. «Как можно не понимать таких простых вещей? Ну и криво нарисовано!» От таких придирок настроение у него заметно повышалось.
В то время, когда мы с ним общались достаточно часто, мне было от 5 до 12 лет. Я не могу вспомнить точно мои чувства в такие моменты – они были ужасно тяжелыми, и тяжелее всего было непонимание: Что происходит? Почему вдруг на меня нападают? Что делать, чтобы этого не было? Наверно, перестать делать всё, за что надо мной могут посмеяться?

Теперь я точно знаю, что отец был неправ. Я хорошо помню, как жалко и противно выглядит подобная манера поведения со стороны. (Кстати, персонаж, который хорошо ее иллюстрирует – Фома Опискин из «Села Степанчиково» Достоевского.)

Я не считаю, что, если человек знает или умеет меньше меня в какой-то области – это повод смеяться над ним и чувствовать себя выше его. Я никогда не позволяю себе уничижительно отзываться о человеке как о личности за то, что он, скажем, делает грамматические ошибки или смотрит фильмы, которые я считаю дурацкими.

И еще – когда вижу, что кто-то кичится своими талантами и принимает позу сверхчеловека, такая личность у меня вызывает скептическое отношение, и я не вступаю в общение на предлагаемых условиях.

 

Достучаться до небес

Обычно результаты всех своих крупных решений я предсказываю с легкостью, и время показывает, что верно. А вот одно мелкое, недавно принятое решение оказалось для меня очень важным. Это решение делать шаги навстречу людям, которые интересуются тем же, что и я; людям, с которыми я хочу подружиться. Понятно, что обычно все этому учатся уже в раннем детстве, но у меня как-то не сложилось. Ощущение «Я чужой на этом празднике жизни» со временем стало серьезно меня угнетать.

Доводов против этого решения у меня много. Активная позиция в общении с людьми мне совершенно непривычна; она представляется опасной. Если я делаю первый шаг навстречу, то показываю, что мне кто-то нужен, а значит, что я человек несамодостаточный, зависимый. Я могу что-то сказать не так, и показать, насколько я не умею общаться. Я с трудом выношу чувство неизвестности – ответят мне симпатией? Отторжением? Может быть, вообще не ответят, а просто подумают: что за навязчивое поведение!

Поэтому мне трудно позвонить или написать и задать вопрос, предложить встретиться; трудно подробно откомментировать понравившийся рассказ и объяснить, почему он понравился. Но я вспоминаю людей, которые сделали первый шаг ко мне и понимаю, что человек на другом конце провода, тот, кто за ником и буквами – может и обрадоваться. Если ощущение духовной близости есть у меня – есть шанс, что это ощущение взаимно.

Я последовательно выполняю свое решение уже в течение месяца, и теперь вижу, что получаю больше заинтересованных или просто вежливых ответов, чем недоброжелательных. Мне удалось ближе познакомиться с двумя талантливыми людьми, обменяться мнениями по взаимно интересующим вопросам и понять, что мы действительно в чем-то похожи. Настоящее, искреннее общение, обмен мыслями и чувствами уже не выглядят как недостижимая мечта – я понимаю, что могу для этого что-то сделать. Я все еще думаю о зависимости от других людей, от чужого мнения, но…

Плохая новость: я не могу жить без кислорода. Хорошая новость: я умею дышать.

 

Отразиться во взгляде

Мое сокровище – это внимание других людей ко мне. Признание меня как личности, ощущение близости. Оно появляется внезапно, как цветок у дороги или луч, блеснувший в капле росы. Как правило, я чувствую, что не отражаюсь ни в чьем взгляде, не вызываю каких-либо эмоций – в общем, не ощущаю никакого контакта с людьми, если не прикладываю специальных усилий к тому, чтобы его наладить.

Мне изначально был известен только один способ добиться расположения человека – стараться понять его, сделать для него что-то. Именно так я долго и упорно пытался найти желаемое, нашел много чего, но все это оказывалось не тем. Надо сказать, что я плохо умею общаться, но с упорством у меня все в порядке, так что усилий было потрачено немало.

Сейчас, неожиданно видя внимание к себе во взгляде, в словах собеседника, я каждый раз удивляюсь и радуюсь. И пытаюсь понять, случайно оно или связано с чем-то в моем поведении. Похоже, связано с моей уверенностью в себе; с тем, что делаю то, чем хочу заниматься.

 

«Можешь не писать?»

Моя мечта – записывать истории, которые приходят мне в голову, и показывать их людям, чтобы они читали и делились со мной впечатлениями.

Лет с 18 у меня копились тетради с незаконченными черновиками и чувство неудовлетворенности. У меня долго не было представления о том, что в творческом мастерстве можно совершенствоваться. «Если получается – ты талант, если не получается – ты бездарь». «Можешь не писать – не пиши». «Либо делай дело в совершенстве, либо не берись за него вообще». Такой был набор предвзятых мнений, прежде всего унаследованных от родителей. Потом мне часто встречались люди, эти мнения разделяющие: вероятно, другие оставались незамеченными. Отрицательные отзывы всегда сильно выбивали меня из колеи – очень неловко себя чувствую, когда написанное мной раздражает людей.

Я ненавидел себя за то, что у меня не идеально получается то, что я хочу делать больше всего. Я считал себя недостойным жить. На некоторое время я перестал писать, потому что слишком тяжело было ненавидеть себя в процессе – за то, что я пишу заведомо никому не нужные вещи. Без эмоций, переживаемых «в шкуре» персонажей, жизнь казалась пустой.

Большую часть времени стала занимать работа – за ее добросовестное выполнение я получал одобрение работодателей. (Одобрение мне просто необходимо; чтобы получить его «здесь и сейчас», я иногда забываю о том, что мне нужно в более долгосрочной перспективе). В свободное время я читал сетевые дневники людей, помногу пишущих и пользующихся популярностью в сети, и всяческую литературу насчет развития творческих способностей (в т.ч. «Путь художника» Джулии Кэмерон). Постепенно, на примере десятка живых авторов, мне стало ясно, что совершенствоваться в писательском мастерстве на самом деле возможно. Для этого нужна плодовитость и умение возбуждать интерес читателей. Эти требования выполнимы, если упорно работать. Настойчивость – то качество, которого мне всегда не хватало; я очень быстро отчаиваюсь. Теперь я учусь подолгу работать без положительных стимулов; извлекать пользу из любых реакций; находить сообщества, в которых я получу устраивающий меня отклик. Мне помогли англоязычные писательские сообщества в ЖЖ – в них действуют четкие правила, благодаря которым пишущие люди получают либо конструктивную критику, либо никакой. Меня очень ободрило то, что, хотя на английском языке я пишу менее свободно, чем на русском, мне удалось получить несколько заинтересованных откликов. Они послужили стимулом заканчивать мои рассказы, чтобы вывешивать их в общий доступ. Проблемы у меня остались теми же, но помогает уверенность, что я могу с ними справиться. Я теперь знаю, что каждый законченный этап работы – это ступенька, с которой открывается новый вид и новые возможности, и подниматься вверх – в моих силах.

88

 

Иногда неплохо быть младшей

Подарки… Их было множество – но большая часть их мало связана с конкретными живыми людьми возле меня.

Подарком были книги Сент-Экзюпери, которые вошли в мою жизнь, как, бывает, входят люди – словно старые друзья, которые были тут всегда и которых всегда ждали… Но их я покупала себе сама… А прочитанная в 9м классе взахлёб и »Игра в бисер» – изумительный мир и столько мыслей… Но и её мне никто не дарил.

Брат подарил Толкиена. Читал мне его вслух, ещё когда мне было 3 года – чтоб я засыпала днём. Не столько из желания приобщить, сколько потому, что читал его тогда сам и не хотел отрываться. А потом привёз для меня на дачу, когда мне было 7. Целый мир… А ещё – система ценностей, взгляд на мир. И прививка интереса к слову. От брата же – Кэрролл…

А ещё от него же – ощущение уверенности и защищённости. Не той защиты и безоговорочной любви родителей, а уверенности в решаемости проблем и прочности мироздания, раз есть спокойный, уверенный, уравновешенный, терпеливый, разумный с прекрасный чувством юмора старший брат. Он не решал мои проблемы за меня – он давал ощущение, что задача решаема. А ещё – чувство партнёрства с те пор, как мы перестали ссориться и стали друзьями (собственно, как только я подросла настолько, что у нас появились общие интересы). И если не умение, то готовность налаживать контакты и без фамильярности быть на равных с людьми гораздо старше меня. – Вот чтоб передать это, я стараюсь быть открытой для тех, кто младше меня.

..Но большинство, едва ли не все мои подарки пока лежат, по–драконьи разложенные волшебные сокровища, и только ждут, когда я сумею их передать…

А.И.

 

Принесли то – теперь знаю, что

Этот подарок сделали мне мой папа (Не уверена, что он об этом знает. Спрошу на днях) и один известный английский писатель.

Когда мне было лет шесть, папа принес домой компьютер, в котором были разные интересные вещи. Например, интерактивная раскраска и игра «Капитан Комик». Как-то раз на экране появились три человечка с красноватой кожей. Они шли по дороге слева направо и иногда останавливались передохнуть. Щелчки по экрану вызывали человека в черном, шедшего справа налево, и каких-то других существ. Разобраться в игре у нас не получилось, но мне было очень интересно – что будет, когда они встретятся, и что вообще происходит? Оказалось, что об этом написано в книжке, которая называется «Властелин колец». Я прочитала ее через два года и еще несколько лет буквально бредила ей – все время перечитывала, помнила чуть ли не наизусть и призывала всех друзей и знакомых приобщиться к прекрасному.

Огонь безумия давно утих, но я знаю, что существует множество языков и культур со своими законами, исключениями, со своей магией. Они по-разному звучат, дышат, у них разный ритм. В каждой культуре есть мифы и сказки. У мифов разных культур могут быть схожие сюжеты, но они всегда отличаются друг от друга. И перенося текст или мысль из одной культуры в другую (или из головы на бумагу), легко потерять часть смысла или интонации. Что-то потеряется, потому что такого же смысла в другой культуре нет. Что-то получится восстановить. И постепенно, по кусочкам картинка складывается, старые мысли возникают на новом языке.

Не думаю, что этот подарок можно перевязать бантиком и передать целиком. Если можно, я не знаю, как. Я часто перевожу технические тексты и всегда думаю, что хотел сказать автор оригинала и как его мысль может прозвучать по-русски. Иначе вместо речи получится смесь технических терминов и союзов с предлогами.

Фильмам и книгам в отличие от музыки нужны переводчики. То, что они сделают, в любом случае будет отличаться от оригинала. И посмотрев или прочитав оригинал, можно почувствовать много нового.

Теперь я опять думаю «Может, стоило все-таки выбрать филфак?» Но выбирала я несколько лет назад, и пролитое молоко давно испарилось. А языки и сказки – вот они. Кажется, стоит почаще о них вспоминать

 

Пригоршня радости

Мне было шестнадцать. Шестнадцать лет, десятый класс, скоро все дороги переменятся, скоро все станет по-другому – и совсем не так, как мне бы хотелось. Я беспокоилась и тревожилась, и много времени проводила в том месте, где чувствовала себя дома, принятой и обласканной: в районной взрослой библиотеке, где работала моя подруга. Ее звали так же, как и меня. Мне казалось, что она намного, намного старше: ее дочь была старше меня на год. Она была библиотекарем. Милая, женственная, очаровательная, полная женщина, эмоциональная, увлекающаяся, с определенным чувством прекрасного и чувством красоты. Мы говорили обо всем на свете. Она понимала меня и не критиковала – первый в моей жизни взрослый, который относился ко мне без критики и предубеждения.

Как-то раз я пришла в библиотеку в новом костюме, очень модном и очень взрослом: черная джинсовая ткань с золотым абстрактным узором – пиджак и юбка-годэ. Моей подруге очень понравился костюм, она долго его хвалила, а потом подарила мне брошку. Первую брошку в моей жизни, очень красивую – желтый металл, лиловые эмалевые лепестки. До этого у меня не было своих украшений, которые мне бы нравились: из пластиковой бижутерии я выросла, брошку-корзинку, купленную в Таллинне, подарила подруге, золотой кулон с рубином, подаренный мне отчимом, носила мать – он и был куплен ей, я была только предлогом.
Эта брошка очень много обозначила для меня: признание другой женщиной моей женственности, признание того, что я красива и что меня надо украшать и наряжать, радость от того, что я красива. Новый этап, не внешний, а внутренний. Не столько материальный подарок, сколько символ.

Моя подруга видела во мне себя. Юную, свежую, еще не наделавшую ее ошибок, еще способную прожить жизнь как хочется, а не как сложится. Не задавить свои таланты, не сбежать от своей красоты в ранний брак и рождение ребенка. Она была замужем за военным, полжизни проездила по гарнизонам, то есть у нее не было выбора места для жизни и круга общения. У нее не было образования, кроме средней школы (когда я поступила в вуз, она пошла в библиотечное училище и образование получила). Ее красота, непосредственность, сексуальность не были в должной степени оценены и востребованы. Ей хотелось, чтобы моя жизнь сложилась иначе. Смелее, самостоятельнее, ярче, выразительнее. Нам обеим было свойственно желание оценить в старости свое прошлое, как лирическая героиня Цветаевой: «Когда я стану бабушкой, седой каргою с трубкою…» Тогда ей казалось, что ей это не удастся. Не знаю, удалось ли. А вот мне – вполне. Не бабушкой, но уже с трубкою, с ворохом воспоминаний о молодых безумствах.

Общим у нас была юность. Ее – застывшая, не выпускаемая, недореализованная. И моя – еще могущая освободиться.

Можно сказать, что моя подруга освободила мою юность. Сложно сейчас, через двадцать лет, осознать, какие сады выросли во мне из того черенка, который она посадила. Но они точно выросли. Ну, хотя бы потому, что я сломала схему – я не замужем, моя дочка ходит только в детский сад, а мой любовник восхитительно молод и обладает возбуждающе острым и быстрым умом.
Думаю, моя подруга это оценила бы.

Я носила ее подарок несколько лет. Потом подарила новой, уже московской подруге, у которой был трудный, кризисный этап.

Именно после этого подарка я начала покупать себе украшения, которые мне нравились. Серебряные и деревянные, с камнями и без. Почти все их я раздаривала, когда в моей жизни сменялись определенные этапы. Можно сказать, что украшения стали для меня вехами в собственной женственности.

Сейчас я вошла почти в тот же возраст, в котором была моя подруга в мои шестнадцать лет. Мы с ней в чем-то похожи теперь, и внешне, и внутренне. Можно сказать, что новый образ себя, который мне пришлось строить, отказавшись от родительских установок и приказов, опирался на воспоминания об этой первой взрослой подруге.

В этом году я после долгого перерыва снова начала покупать себе украшения. Помногу. Я заказываю их у одного и того же мастера, живущего от меня через полстраны. Партиями. Недавно пришла четвертая.

Первую партию я раздарила подругам – они, по большей части, младше меня. Вторую – тоже. И половину третьей. И половину четвертой. Мне нравится, когда мои подруги становятся красивее. Мне нравится, как такая деталь, как украшение, завершает образ и делает моих подруг женственнее и ярче. Мне нравится радовать их. И сама я тоже радуюсь – мои нынешние украшения яркие, теплые и совершенно уникальные, каждая вещица существует в одном-единственном экземпляре. Для меня они – квинтэссенция радости и цвета.

Это мой способ поделиться радостью. Это мой способ сказать: ты женщина, ты красива, ты совершенна, ты прекрасна.

 

«Кто там светится? Душа…»

Однажды моя мама рассказывала о том, как они стали жить вместе с папой, как она забеременела (мной) и не прервала беременность только из-за устрашающего плаката в женской консультации о вреде первого аборта.
Она не поняла моей реакции. Мне было лет 14, и представление о том, что меня могло бы не быть принесло мне сильную боль (много позже я узнала, что папа тоже был не против аборта, аргументируя это тем, что «все же делают», и было еще больнее). В тот день я поклялась себе, что никогда не прерву беременность.
Позже я узнала, что последующие беременности мама прерывала, и с тех пор мои неродившиеся братья или (и) сестры все время тихо живут в каком-то уголке меня (интересно, а у мамы они тоже где-то живут?). И это только укрепило мое решение.
Я выросла, у меня много детей, которые растут хотя бы без этих скелетов в шкафу. Каждый день я благодарна судьбе за то, что мне не пришлось стоять перед страшным выбором, ведь
«Не властны мы в самих себе,
И в молодые наши леты
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе…», и я знаю, что обстоятельства могут быть разными. К счастью, судьба в этой части моей жизни всегда была на моей стороне.

Извините, читающие, может, получилось как-то скомкано, обливаюсь слезами. До сих пор.

 

С-тих.

Лето. Яркое солнце. Порывистый ветер поднимает небольшие вихри песка. Маленький мальчик стоит на детской площадке посреди микрорайона. Белый. Желтый. Зеленый. Он замер и наслаждается сумасшедшим чувством вневременья и свободы. Он опять ушел из детского садика во время большой прогулки.

На другой планете. Вне времени. Просто очень светло. Порывистый ветер. Посреди красной пустыни на скале скрестив ноги сидит Будда. Он улыбается. Состояние, которое находится за тем, что есть любые чувства. Самость. Соединенность.

Мальчика никогда не поймали. Он всегда успевал возвращаться вовремя.

 

Прости, прощай и помни обо мне -2

Так сложилось, что у меня нет опыта прощения или опыта быть прощенной. Я могу дать человеку прощение, если оно ему нужно, но простить на самом деле не в состоянии – потому что вред уже нанесен, боль уже во мне, любое воспоминание о нанесенном вреде делает боль такой же острой, как в момент нанесения раны, и у меня нет способа что-то изменить в своем восприятии. Простить – не метод. Лечит только время и равнодушие, и то, как иногда оказывается, это не лечение, это я просто не поворачивалась больным местом к колючему кусту. И мне не надо, чтобы меня прощали, потому что и вред, нанесенный мною, уже есть, а был это укус до крови или злое слово, разницы нет, прощение не уберет ни одного, ни другого рубца. Я это сделала, и я должна это помнить, я не раскаиваюсь, а прощение – это флёр, обманка, индульгенция для самой себя, позволяющая забыть, что я могу быть и злая, и колючая, и любящая вкус чужой крови. Я – это я. Мне не нужно, чтобы меня прощали за то, что я – это я. Это не требует прощения.

Еще я не умею прощать себя. И это меня по-настоящему печалит. Есть тема, которая во мне болит и не унимается, и я не могу принять и простить себе того, что в девяностые я всего-навсего выжила. Я смотрю на своих друзей, которые моложе меня на полпоколения, я смотрю на своих друзей, которые старше меня на полпоколения, и мне стыдно, стыдно, стыдно, что самые сильные, самые хваткие свои годы я потратила впустую. С восемнадцати до двадцати семи – я просто жила, я просто выживала. Мне неважно, что это было выживание в одиночестве, без образования и навыков, при хронической нехватке ресурса и почти полном отсутствии поддержки, в нелюбимом злом городе и ненавистном климате, во вполне реальных голоде и холоде, мне неважно, что я только и могла в те годы, что выживать и класть на одну чашу весов – себя и право быть собой, а на другую – материальное благополучие. Мне неважно, что я сохранила себя – собой и в нечестном бою отбила свое право быть собой, и идти своим путем. Мне стыдно, что сейчас у меня нет ни дома, ни образования, ни постоянного партнера, ни систематических знаний хоть по какому-то предмету. И уже никогда не будет. Я профукала время. Я растеряла его. Мне плевать, что у моих ровесниц зачастую нету и того, что есть у меня: ребенка, любимого человека, возможностей реализовать себя в творчестве, перспектив карьерного роста, ощущения счастья бытия, оптимистического взгляда на жизнь. Я все равно не могу простить себе того, что я работаю в IT-сфере, а не ветеринаром; что мой любимый – бледная копия моего первого мужа, и даже лет ему столько же, сколько было мужу, когда мы были женаты; что я не воспользовалась ни одной возможностью, которые расстилали передо мной девяностые, а теперь этих возможностей нет и уже не будет.

Я прошла эти годы как по острым камням в град. Я осталась собой. Но я никак не могу простить себе цены, которую мне стоило сохранить себя.

И я не знаю, что и как с этим делать.