Я видела, что наши отношения с мужем даже не портятся, нет, а просто исчезают. Он живет своей жизнью, работой, наукой, он много времени уделяет детям, но меня в его жизни нет. Попытки поговорить, вызвать какой-то ответ слезами, криками, молчанием позорно провалились. Мне казалось, что я трачу свою жизнь на что-то не то. Жаловаться на семейную жизнь мне казалось (и до сих пор кажется) довольно бестактным, да и не было рядом тех, кому бы я могла все откровенно рассказать. Мы жили в одной стране, а самые близкие подруги жили в других странах.

Поведение мое все больше начинало походить на поведение тетки, которая бесится с жиру. Сидит дома, не работает, хотела детей – пожалуйста, тебе дети, а муж вкалывает, чтобы всех прокормить, приходит с работы, а ему истерика. И было мне все это страшно противно.

Потом уже (как раз благодаря эпохальному решению, которое я приняла) мне удалось понять, что такая моя реакция была вызвана смертью моего папы. Папа, светлая ему память, был исключительным человеком, скромным, мужественным, одаренным и надежным. Когда он умер, оказалось, что в моей жизни исчез МУЖЧИНА (защитник, опора, безусловный тыл), и я стала подсознательно требовать от мужа, чтобы он занял это место. Муж же, во-первых, был к этому не готов (выросший в женском окружении, как многие ученые достаточно инфантильный), я же до этого десять лет от него ничего такого не хотела, а во-вторых, не понимал, в чем дело (я и сама этого не понимала).

У меня хватало сил понимать, что нельзя требовать от человека насилия над собой. То есть если он не может измениться «по моему хотению», то так тому и быть. Но и насилие над собой, как я видела, вело меня прямой дорогой в клинику неврозов.

Я забрала троих детей и уехала в Россию.

Мне пришлось выдержать сильное давление – мама, боящаяся, что я разведусь и останусь одна с тремя детьми без шанса выйти замуж, непрерывно меня пилила. Одновременно ее возмущало, что я уеду из города, где живет и учится старшая дочка (которая была уже совершенно автономна финансово и психологически и вообще имела уже свою собственную дочку) и что я оставлю одного мужа, у которого не очень-то со здоровьем.

Короче, как говорил незабвенный Венечка Ерофеев на вопрос об его авторских правах, получалось, что «мне никто ничего не должен, а я всем немножечко должен».

В Москве у меня было жилье, и, как мы знаем, это полдела. У меня были разные льготы вроде бесплатного проезда, бесплатного питания и учебников детям. И у меня были настоящие надежные друзья.

У меня был маленький ребенок (потом привезли внучку, так как в три года ее выгнали из ясель, а в садик в середине года не брали, и стало два маленьких ребенка), не было няни, не было работы и денег, чтоб няне платить. И возраст такой, что искать работу без знакомства трудно. Да еще я была в таком состоянии, что мне все время хотелось плакать, и это тоже мешало искать работу.

Помогли подруги. Одна посоветовала терапевта, который встретился со мною три раза, и за три раза даже не за ручку, а так, поддерживая под локоть, вывел меня из клиники неврозов в нормальную жизнь. Другие две пиарили меня на всех углах, и я нашла работу. Остальные были так искренно рады мне!

Старшие дети хорошо учились в новой школе, обрели друзей. Все как-то организовалось.
Моя жизнь вдруг стала легкой, свободной, стали встречаться люди, с помощью которых я узнавала все новые и такие нужные мне вещи.

И когда на новый год приехал муж, я смогла поговорить с ним так, что он меня услышал. Он просил меня вернуться, и я не чувствовала себя шантажисткой, перечисляя условия, на которых я соглашусь это сделать.

Мы снова вместе, но мой отъезд прояснил многое в нашей жизни, и теперь нам обоим проще понять друг друга.

Советов никаких дать не могу, скажу только, что насилие над собой, которому многие из нас (особенно получившие советское воспитание) так любят предаваться, ведет прямым путем в клинику неврозов. Как говорил другой автор, «но мне туда не надо»! Правда, это было в песне про самолеты и совсем по другому поводу…

Думаю, что «туда не надо» никому.